«Люди, которые исстрадались». Священник из Омска — о службе на СВО, критике церкви и борьбе с ненавистью

На левом берегу Омска за типовыми пятиэтажками прячется храм священномученика Сильвестра. У него молодой настоятель — 44‑летний отец Александр Лемешко. Дома его ждут четверо детей, младшему всего 10 лет. Но с 2022 года он дважды в год (а то и чаще) бросает всё и уходит «за ленточку» — в ЛНР и ДНР. Корреспондент NGS55.RU Кристина Савиных встретилась с батюшкой и поговорила о богослужениях под звуки разрывов, о нацистах, которые якобы охотятся за ним, и когда действует заповедь «не убий».

Это интервью — попытка разобраться, как человек, который снимает рясу и надевает бронежилет, спит по ночам, зная, что он — цель номер один. И что бы он сказал всем нам — воюющим, ждущим и сомневающимся.

— Вы настоятель храма, у вас четверо детей, младшему десять лет. Что сказала ваша жена, когда вы сообщили, что едете в Луганск? И что вы сказали детям?

— Когда начались военные действия, я на тот момент уже восемь лет был на должности помощника командира по работе с верующими. Так и предполагалось, что если будут боевые действия, то священник сопровождает свои войска во всех этих действиях. То есть, когда всё началось, я сразу сказал, что будут командировки.

Слава богу, супруга меня во всём поддерживает. Когда мы вступали в брак, предполагалось, что я пойду по пути священства, а она обладала решимостью быть рядом и делить все трудности. До этого у меня были тоже командировки в районы боевых действий.

Конечно, [жена] переживает, волнуется, молится. Все спокойно это приняли как должное — дети и супруга с пониманием отнеслись. У нас так в семье устроено, что у меня есть задачи, я их выполняю. Создавать по этому поводу какие-то лишние препятствия — значит просто усугублять выполнение этих задач.

— В одном из интервью вы сказали: «Ни автоматы, ни пистолеты священникам не нужны. Наше оружие — это молитва и слово». Почему сейчас не может быть такого «оружия» не только у священников, но и у всех сторон? Мы сейчас говорим не только про СВО, но и про другие конфликты, которые происходят в мире.

— Война — это отражение нашей реальности, потому что зло, которое в людях копится внутри, то, что церковь называет грехами, вырывается наружу и возникает вооруженный конфликт как следствие внутреннего конфликта. Мы знаем по учению церкви, что человеческая душа повреждена грехом. Это повреждение каждого человека ставит в такое положение, о котором сказал апостол Павел: «Доброе — то, что хочу делать, не делаю, а злое то, что не хочу делать, делаю. Бедный я человек».

Когда на тебя идут с мечом убивать твою семью, то нужно противопоставлять меч. И это делают военнослужащие, у них такая работа. «Есть такая профессия — Родину защищать», как в одном известном фильме было сказано. Мы знаем, что мир не идеален, что в мире есть люди, которые будут так или иначе покушаться на интересы нашего общества, и задача армии — как раз обеспечить обороноспособность, а иногда и наступать первыми.

Вот я иду, например, с женой, на нее напали. Я что должен делать? Должен защитить. Когда речь идет о защите ближнего, я как христианин должен встать за него грудью. И если какие-то люди идут с оружием, значит, нужно взять оружие ровно до тех пор, пока не будет прекращен конфликт. Так всегда было, так есть и так будет. По-другому нигде, никогда и никак не было.

— «За головы священников нацисты платят хорошую цену». Откуда вы это знаете? Кто и когда вам это сказал?

— Скажем так, эта информация доходит из разных источников. Священник — это тот, кто солдату, бывает, дает больше, чем командир, замполит и так далее. Он ему говорит о его жизни, смерти, предназначении, чести, совести и отношениях с Богом, вечной жизни. Замполит о вечной жизни не говорит. Замполит доводит позицию Верховного главнокомандующего, политические какие-то такие вещи.

Именно поэтому в 2008 году указом президента Дмитрия Анатольевича Медведева был введен институт военного духовенства. Священники являются целью, которую противнику хорошо и приятно поразить.

Как за офицеров, так и за уничтожение определенных боевых единиц идет некое вознаграждение. Священники участвуют, их мало, но они имеют большое влияние.

— А самому не страшно быть мишенью?

— Страшно. Понимаете, страх есть у всех, нет человека бесстрашного. Задача любого человека, тем более мужчины, даже если он не военнослужащий, — научиться владеть своим страхом.

Где страх, там работает дьявол, а дьявол боится молитв. Поэтому, когда тебе страшно, ты стискиваешь зубы, читаешь молитву и идешь в то место, где страшно. Бояться постоянно очень тяжело. Либо ты доводишь себя до невроза, либо ты берешь себя в руки.

— Как вы объясняете солдатам, которые убивают, что они не грешники? Где грань между защитой Отечества и заповедью «не убий»?

— Солдаты не грешники. У них такая профессия — защищать Родину. Вот. Это, знаете, как хирург: он берет нож и режет человека живого, но он делает это для того, чтобы убрать опухоль. Вот так же и защитник Отечества: он берет в руки автомат, чтобы остановить надвигающееся зло.

Других вариантов за всю историю человечества не придумано. Когда твое отечество в опасности, твоя семья в опасности, нужно защищать ее. И это твой христианский долг. Поэтому тут грань между заповедью «не убий» и защитой Отечества в том, что заповедь «не убий» дана для гражданской жизни и для мирной, чтобы люди не пользовались вот этим правом. Брать оружие и устраивать какой-то самосуд. Для гражданской жизни есть даже судебная система, она является Божьим установлением. А для защиты Отечества есть армия. И, конечно, у бойца, который был в зоне боевых действий, который воевал, стрелял в людей, у него примешивается еще и собственная злоба, и собственная ненависть, и жестокость. В этом, конечно, уже надо каяться.

— Как вы сами боретесь с искушением ненавистью к врагу? Ведь сложно не ненавидеть тех, кто стреляет в своих.

— У меня нету искушения ненависти к противнику. Вот почему-то просто нет. Есть холодное осознание, что сейчас противник — это противник. Но когда он сложит оружие и начнется мирная жизнь, то нужно будет и относиться соответствующе.

Пока он является противником, я нахожусь на стороне наших ребят, их поддерживаю.

— Что вас больше всего потрясло за время службы? Какая история не выходит из головы?

— Меня потрясает всегда, когда я встречаю молодых ребят, которым по 20 лет, а они уже имеют боевой опыт и полны решимости и отваги. Некоторые даже молодыми командирами становятся. Вот эта храбрость очень глубоко поражает в хорошем смысле этого слова.

— Как вы относитесь к критике, что Церковь должна быть вне политики и не поддерживать ни одну из сторон?

— У нас идет информационная война, и противник использует этот аргумент для того, чтобы деморализовать нас, чтобы мы не поддерживали своих братьев, отцов, сыновей, которые находятся на линии боевого соприкосновения.

Кого я вот должен поддерживать, когда моя страна находится в состоянии войны? Неужели противника? Или отстраниться и сказать: «Нет-нет, моя хата с краю». Ну как моя хата с краю?

Людей, которые говорят не поддерживать ни одну из сторон, надо просто отправить в Донбасс в гуманитарную миссию, чтоб они проехали по госпиталям. Чтоб они проехали, поддерживая мирное население, которое осталось без крова. Причем оно осталось без крова еще до того, как начался 2022 год. Война-то идет с 2014 года в Донбассе.

Как тут в нейтральной позиции находиться? Есть информационный вирус, который используется нашим противником для того, чтоб нас деморализовать.

— В одном интервью вы также говорили, что вместо рясы носите военную форму, а крест — поверх бронежилета, и обязательно деревянный, чтобы не блестел. Символично. Деревянный крест как защита от снайпера. Это осознанный выбор или практическая необходимость?

— Военная форма — это необходимость. Если ты едешь, а то-то кричит, что дрон летит, стреляют по машине, то надо быстро выскочить. Никто не пристегивается для безопасности. Соответственно, ряса этому тоже не способствует, поэтому я беру с собой подрясник. В тыловых районах мы работаем всё-таки, не прямо на первой линии.

Батюшка без рясы и батюшка в рясе — отношение же разное? Да. А там оно еще острее чувствуется.

А крест у меня не деревянный, а металлический, просто он из латуни, уже потемневший, революционный. И цепочка тоже не блестящая, практически камуфляжного цвета. Это форма маскировки. И в то же время, когда ты в блиндаж уже заходишь, все видят, что это крестик.

— Вы проводите богослужения два раза в сутки: в 07:00 и в 21:30. Как выглядит литургия, когда над головой могут начать рваться снаряды?

— Во время командировок бывает по-разному. Мы базируемся в определенном месте, у нас есть старшие группы. То есть не один священник работает, а работает несколько священников. С вечера планируется выезд в разные подразделения.

Старший священник связывается с подразделениями, определяется время, во сколько мы подъедем, какое количество человек, сколько священников. Если там 20–30 человек — это один священник поедет. Если целый батальон, то целесообразнее ехать вдвоем, втроем, а то и вчетвером. К кому-то мы едем к 7 утра, а к кому-то мы едем в 4 часа вечера.

Не мы назначаем, когда нам приехать, а подстраиваемся под те условия, которые есть в подразделении. Допустим, мы можем приехать в 8 утра, но ребята там с боевой задачи только приедут грязные все, уставшие. И тут мы. Ну что будет? Ничего не будет. Надо день-два им дать просто по-человечески отмыться, поесть спокойно, поспать и потом уже к ним приехать. А если батальон уходит на боевую задачу на месяц, на два, на три и нам говорят, что надо приехать там, то мы сразу приезжаем.

В подразделениях сейчас практически во всех есть молитвенные комнаты, блиндажные, как правило. Военнослужащие сами приходят помолиться, когда у них есть свободное время. Время для молитвы всегда определяется индивидуально.

— У вас есть «тревожный» план проведения службы?

— Бывает, что ты утром приезжаешь в подразделение, которое вечером выдвинется на боевую задачу, и у них есть, например, полчаса времени. Ты используешь эти полчаса. Где-то собираешь их в определенном месте, говоришь слово. Спрашиваешь, есть ли желающие покреститься, совершаешь крещение кратким чином. В обычной жизни крещение длится где-то 40 минут, а здесь оно совершается за 5 минут.

Бывали не единожды ситуации, когда ты приезжаешь, а ребята уже стоят с оружием и рюкзаками, чтобы выдвигаться на боевую задачу. У тебя есть 15 минут на 150 человек, и ты говоришь: «Братья, низкий вам поклон. Сердечная благодарность за ту тяжелую работу, которую вы делаете. Давайте сейчас помолимся Господу, покаемся, каждый мысленно в своих грехах, и я пройду вас причащу. Желающие креститься есть? Есть. Сейчас покрещу».

В этом смысле церковь не статичная конструкция. Со стороны, это очень мощный, традиционный, консервативный институт, но в то же время отношение к человеку в разных ситуациях очень гибкое.

— Говорят, что в окопах нет атеистов. Вы сами в этом убедились? Приведите пример.

— Ваша цитата является строчкой из песни «Про дурачка» Егора Летова. И оно действительно практически справедливо. На 99%, скажем так. Когда человек находится на грани жизни и смерти, с него слетает вся шелуха. И вот когда она слетает, человек порой теряет опору и находит ее в вере. Тяжелые жизненные ситуации как в военной жизни, так и в гражданской дают повод человеку обратиться к Богу, поверить и получить от него ответ. Настоящая вера начинается тогда, когда ты получаешь этот ответ.

Когда ребята оказываются в зоне боевых действий по-настоящему, не просто на полигоне, то у них просыпается такое желание покреститься, исповедаться, попросить прощения у своих ближних. Конечно, процент большой. Очень редко, но бывает, что человек уходит в себя, ожесточается и остается при своих каких-то мнениях.

Чистых атеистов я не встречал, мне не попадались. Наверное, они есть. Иногда человек, может, не разделяет моих взглядов касательно Бога, но у него есть понимание, что у мира есть творец и к нему можно обратиться. Вера, которая рождается в тяжелых условиях, не обязательно христианская.

— А какие вопросы вам задают солдаты чаще всего?

— В основном житейские. Остается семья, остаются дети, жены, которые здесь ожидают. Не всегда всё складывается благополучно в отношениях с родителями. И когда боец находится в зоне боевых действий, а с родными неполадки и приехать поговорить даже нет возможности, это очень сильно отнимает силы.

Приходиться работать как духовный психолог и попытаться бойцу дать основание для того, чтобы уменьшить его тревогу и переживания, по возможности связаться с близкими, как-то поговорить, чтоб они поаккуратнее были. Вернется домой — разберетесь во всех проблемах. Сейчас-то что.

Бывает, что жены мужей бросают, потому что не могут дождаться по каким-то причинам. Бывает и то, что связано с условиями боевых действий. Стараемся разбираться с наименьшим вредом для души бойца.

— Как солдаты называют вас между собой? Есть ли какое-то особое отношение к вам как к «окопному священнику»?

— Называют «батя». Отец, батя. Как-то так это выходит по-братски, тепло, по-домашнему.

— Вы собрали 1,3 миллиона рублей за три дня и купили «буханку», переоборудовав ее в передвижную церковь. Расскажите, как выглядит эта церковь изнутри.

— Это обычная «буханочка», у которой задние двери открываются и образуют иконостас. Здесь иконы на баннере напечатаны и место для того, чтобы совершить богослужение, положить Евангелие, святую воду поставить. Внутри, соответственно, какие-то ящики, в которых сложена утварь. Всё просто и незамысловато.

— А на чем вы ездили до «буханки»? Что случилось с прошлым автомобилем?

— Тоже была «буханка», но просто условия эксплуатации очень жесткие. В день она проезжает там 300–500 километров по разбитому асфальту и проселочным дорогам, но железо имеет свойство изнашиваться. Она уже была такая, «поношенная». Эту-то мы взяли практически новую. Там за два года у нее пробег 25 тысяч километров.

— Вы говорили, что сейчас происходит то же, что было при Александре Невском. Мол, идет борьба не за территории, а за веру и ценности. Но Невский воевал с крестоносцами, а потом заключил мир с Ордой. С кем сегодня возможен мир, а с кем — нет?

— Мир возможен с теми, кто стремится к нему не на словах, а на деле. Когда человек говорит: «Мы за мир», но продолжает накачивать противника оружием и деньгами, снабжая его армию, он явно не за мир. Тут много очень на эту тему можно рассуждать с разных сторон, но Россия умеет дружить и дружила в разные периоды с разными очень странами и выстраивала отношения.

Мы умеем дружить, нас не надо учить дружить. У нас такая территория, где 180 народностей живут с разным вероисповеданием, у всех своя культура осталась. Мы умеем дружить, но мы дружим до тех пор, пока не упремся в лицемерие. Тогда мы становимся теми, что называется русский медведь, которому залезли в горло и зачем-то разбудили.

— В Луганске, по вашим словам, все говорят на русском языке без акцента и ждут, когда «вы добьете нацистов». А были ли люди с другой позицией?

— В Луганске и в Донецке, естественно, всё очень непросто. Там же ловят и диверсантов, и наводчиков. Всякие люди на тех территориях, которые исстрадались. Это Луганская и Донецкая Республики, Донецкая даже в большей степени. В принципе, относятся доброжелательно.

— Вы возвращаетесь в Омск к семье, в свой храм. Что вы чувствуете в этот момент? И что вы чувствуете, когда снова уезжаете?

— Когда уезжаешь, то собранность такая максимальная. Как правило, с собой везешь и гуманитарку, и параллельно много задач, которые нужно решить. Когда назад едешь, уже расслабляешься и в голове мысли о том, что ты будешь делать, потому что тебя месяц-два не было на месте. Ничего не летает, ничего не стреляет, не взрывается, и это уже хорошо.

Конечно, больше стали цениться и приход, и семья, и то, чем я здесь занимаюсь. Большое видится издалека. И вот есть время подумать, переосмыслить, в чем-то раскаяться. Для меня это не то, что «всё, я больше не поеду». Для меня это не просто поработал в подразделениях, а поработал над собой.

— Если бы у вас была возможность сказать что-то и тем, кто воюет, и тем, кто ждет, и тем, кто сомневается, что бы вы сказали?

— Во-первых, набраться терпения. Такого молитвенного терпения, с верой в Бога. Ребятам советую не делать каких-то вольных грехов, зла прямо откровенного, чтоб не озлобляться, оставаться людьми всегда и знать, что мы, гражданские люди, их любим и ждем и, чем нужно, помогать будем. Чтоб не обращали внимания на тех, кто нечестно поступает и подставляет, может, кого-то.

Тем, кто ждет своих мужей, братьев, [советую] молиться за них. Потому что молитва матери со дна моря достает, так в русском народе говорят. Помогать всем, чем можно. Никогда им в спину не говорить чего-то плохого.

— А вот если бы была возможность обратиться к тем, кто по ту сторону фронта находится? На противоборствующей стороне.

— Я думал много на эту тему, потому что у меня и родственники на той стороне живут. Мы с ними не общаемся сейчас, никакого контакта нет. Я и не ищу этого контакта, потому что нейтральных тем, скорее всего, не будет. Оправдываться я тоже не буду ни в чем. Мне не в чем оправдываться. Понимаю их, что им тоже плохо и непросто.

Молча бы помолился, что я и делаю. Чтоб Господь управил, чтоб это война остановилась. Но не просто остановилась, а чтобы наша страна сохранилась. Я прежде всего переживаю за свою страну.