Муж готов был искать отрезанную голову: омский следователь — о работе с убийцами и семейной жизни

Когда говорят «следователь», сразу представляешь серьезного мужчину в форме, способного одним лишь взглядом вывести подозреваемого на чистую воду. Но эта сфера отнюдь не только мужская: в органах трудятся и женщины. Они годами совмещают карьеру с семейным бытом, воспитанием детей и находят время на профессиональный рост.

Как работа влияет на отношение к жизни, получается ли совмещать с браком, с какими трудностями приходится сталкиваться, читайте в авторской колонке омского следователя Екатерины Орловой.

Я мечтала работать в правоохранительных органах еще с начальной школы. К нам на занятия приходили с профилактическими беседами инспекторы ПДН, мне было интересно их слушать, работа в органах казалась мне увлекательной. С детства было стремление к достижению справедливости, желание разобраться в сложных ситуациях и помочь окружающим.

Работаю следователем чуть больше 10 лет, но к следственной работе прикоснулась немного раньше — в 2011 году, когда, будучи первокурсницей, начала ходить на практику, затем стала общественным помощником следователя. Сейчас я — старший следователь отдела по расследованию особо важных дел.

Когда задумываюсь о профессиональной деятельности, понимаю, что для меня в работе ценно ощущать, что-то, что я делаю, — не зря. Поэтому ценю свою работу еще и за возможность приносить пользу и обществу в целом, и отдельным людям. Никакие благодарности не нужны, главное понимать, что всё не напрасно, и что я сама сделала максимум того, что могла. И как профессионал, и как человек.

Нельзя забывать, что каждое уголовное дело — это всегда чья-то личная (большая или маленькая) трагедия. Мы часто сталкиваемся с человеческим горем, и, как правило, оно всегда по обе стороны процессуальных баррикад.

В фильмах и детективах нам показывают, что у следователей есть чуть ли не сверхспособности, которые они применяют и в обычной жизни тоже. Например, что можно идти по улице, и по каким-то признакам вычислить преступника. Но это невозможно. Преступники — это же не какие-то монстры с особенными чертами лица, это всё стереотип, что злодеи выглядят неприятно. Я не отрицаю, что иногда на работе мне интуиция подсказывает что-то во время допроса, но это основано на конкретных обстоятельствах дела, на анализе конкретной ситуации.

Выйти с работы и не думать о ней — не про нашу сферу деятельности. Всё равно прокручиваешь в голове: как прошел день, что планируется на завтра, как организовать допрос, на что нужно обратить внимание. Я ответственный человек и не могу делать работу плохо. Мы работаем с судьбами людей, с горем, поэтому нельзя допустить ошибку. И всё же я люблю свою работу за возможность общаться с разными людьми — сегодня ты допрашиваешь должностное лицо, а завтра едешь в командировку в далекую деревню.

Разочарования от работы нет — ее ценность в том, что можно помочь, добиться социальной справедливости. Но в жизни начинаешь на многие вещи смотреть через призму уголовного кодекса.

Особенно когда в комментариях под какой-нибудь новостью о преступнике ему желают чего-то еще более жестокого, чем-то, что совершил человек. Для меня это триггер. Или когда сообщается, что подозреваемого задержали и отправили под стражу на 2 месяца. Тут же начинаются возмущения: «Да ему надо пожизненное дать, какие два месяца?» — потому что не знают, как работает мера пресечения до суда.

Абсолютно не схитрю, если скажу, что наша работа влияет на все аспекты жизни. Справляюсь с этим благодаря любви, взаимопониманию и поддержке в семье. Это всё, может быть, звучит как штамп, но без помощи друг другу жить вместе было бы нереально: делим между собой домашние обязанности, помогаем друг другу в бытовых делах, чтобы каждому было комфортно и у каждого находилось хотя бы немного времени для отдыха. И, конечно, компромиссы и умение на что-то неприоритетное в моменте закрыть глаза и отнестись с юмором.

Кстати, возвращаясь к теме командировок. Когда-то давно, когда мой муж только сделал мне предложение, свадьбу пришлось отложить из-за трагедии в «Зимней вишне» в Кемерово — туда направляли следователей со всей страны, и я вошла в эту группу. Год жила в Кемерово и еще полгода в Москве. Муж ко мне приезжал. Он всегда знал, где я хочу работать, что это моя мечта, так что был готов и понимал, на что шел.

Конечно, дома я делюсь эмоциями от прожитого рабочего дня. Тайны следствия не разглашаю, порой нужно просто сказать «у меня был тяжелый день». Однажды, когда была беременна, мне дали сложное дело, которое хотела закончить перед уходом в декрет. Суть была в том, что по весне на улице Седова у магазина строительных материалов прохожие обнаружили фрагмент трупа — мужской торс с отсеченной головой, нижними конечностями и кистями.

На следующий день на этом же участке были найдены кисти рук в полимерном пакете, а позже на улице Володарского обнаружены нижние конечности. Оперативники установили личность погибшего, выяснили, что среди его знакомых был ранее судимый за убийство. Подозреваемого задержали, и на допросе он повел себя агрессивно, бравировал, что его вину мы доказать не сможем, так как не нашли голову, а по найденным частям тела было непросто доказать криминальный характер смерти потерпевшего.

Его позиция меня, что называется, зацепила. Я решила выехать на место обнаружения частей тела, чтобы понять, о какой местности, о каких расстояниях идет речь, как работать, где может быть эта пропавшая голова. Рассказала об этом супругу, он спросил: «А что будем искать-то?», а услышав мой ответ: «А-а… Ну голову, так голову». Муж готов был меня поддержать даже в таких моментах.

А вину подозреваемого мы в итоге доказали, он отправился в колонию строгого режима на 15 лет. Как выяснилось, в феврале убил своего знакомого, распилил тело и на санках, завернув в одеяло, вывез и выкинул части тела в сугробы. Весной снег стал таять и прохожие обнаружили страшную находку.

В декрете скучала по любимой работе, просматривала обновления процессуального законодательства все эти три года. Коллеги меня не забывали, часто заезжала в отдел. Так что с радостью в этом году вернулась к делам. Конечно, дома могут поворчать, потому что, пока я работаю, на семью ложатся дополнительные бытовые заботы, но мы договорились: кто раньше приходит, тот, например, готовит ужин.

Мне кажется, что меня, как и любую мать, в определенной мере изменило появление ребенка. Я стала обращать особое внимание на преступления, которые совершаются несовершеннолетними. Всегда много разговариваю с подследственными, а сейчас еще больше — с детьми и подростками, стараюсь вникнуть в обстоятельства, чтобы разобраться в причинах — в том, что привело их к нарушению закона. Из-за профессии чувствую особенно повышенную ответственность за ребенка. Это не про тотальный контроль, а про доверие.

Нужно всё обсуждать с ребенком, сохранять доверительные отношения, любовь. Потому что зачастую подростки, попавшие под следствие, — из обычных, полных, благополучных с виду семей. Значит, где-то упустили. А может, это визуально всё хорошо: кормят, поят, одевают ребенка, а чего-то всё же не додали. И вот большой вопрос — а как додать?

В последние несколько лет начала всерьез интересоваться психологией. В контексте следственной работы, на мой взгляд, психологии должно уделяться более пристальное внимание. Во время декретного отпуска я получила дополнительное образование по профилю «юридическая психология», и сейчас, по мере возможностей, продолжаю самообразование в этом направлении.

Здесь и про то, почему человек становится преступником, и про то, как установить контакт с разными людьми, и про то, как помочь справиться с утратой, пережить горе, и про то, какие особенности нужно учитывать при работе с детьми разных возрастов и про многие другие важные моменты.