22 ноября пятница
СЕЙЧАС -11°С

«Как мне жить после всего этого, господи?»: читаем отрывки из повести омича об Афганской войне

NGS55.RU публикует выдержки из книги «Шурави бача»

Поделиться

На этой войне погибли тысячи советских людей

На этой войне погибли тысячи советских людей

Сегодня, 15 февраля, исполняется 30 лет с момента вывода советских войск из Афганистана. NGS55.RU решил опубликовать три материала с отрывками из повести омича Владимира Холмовского «Шурави бача» (с персидского «Советский брат»), который и сам был участником Афганской войны.

«Повесть "Шурави бача" — это своеобразный капитал солдатской войны, где только удача и господь бог могли распоряжаться судьбами тех, кто отдал своё здоровье и жизни на благо родины и своего народа. И никто не думал, что ему место не здесь! Родина сказала — нужно, комсомол ответил — есть! Молодые восемнадцатилетние парни — это костяк Афганской войны, это они защищали южные рубежи своей родины, это они погибали в своём большинстве, и те, кто вернулся живым, никогда, до последнего своего дня жизни, не забудут свою службу, а попросту войну, ведь им было восемнадцать лет и жизнь только начиналась! И сколько испытаний выпало на долю каждого, и одного, во всех лицах и судьбах этой необъявленной войны...», — написал Владимир Холмовский в аннотации к повести на своём канале «Настоящий Афган» в «Яндекс.Дзен».

Орфография и пунктуация автора частично изменены.

Часть первая

Батальон. Частная жизнь 

Потерев горячей ладонью нос и запустив руку себе за па­зуху, Сергей достал из внутреннего нагрудного кармана сол­датской гимнастерки разваливающуюся пачку сигарет «Охот­ничьи» Ярославской табачной фабрики, в шутку прозванных среди солдат «смертью на болоте». Перебирая пальцами, вглядываясь уставшими за ночь дежурства глазами внутрь пачки, извлек подходящую, сунул ее в рот, поджёг спичку, сладко за­тянулся и слегка закашлял. На его лице заиграл первый сол­нечный зайчик, пробившийся сквозь ветви деревьев карауль­ной территории, которые гордо расправили свои могучие «кры­лья» над его стриженой головой, пропуская утренние лучи солнца, еще не жаркого, но уже набиравшего свою громадную силу. У Сергея было смуглое и по-восточному сухое доб­родушное лицо, не по годам припорошенные сединой виски, спокойный и в то же время настороженный взгляд, всегда жду­щий и ищущий чего-то.

Ему было двадцать лет, он был молод, красив и статен. Большие карие глаза, прямой, чуть с горбинкой нос придава­ли ему вид мужественный и серьезный. <...> Служба шла на убыль. Отслужив больше года, Сергей был сам себе хозяином по законам, существовавшим в батальоне и вне его. А сейчас он стоял на часах и мечтал об отдыхе после бессонной ночи своего дежурства. Рядом скрипнула давно не смазанными петлями дверь караульного помещения, и на пороге появилось тучное тело на­чальника, старшего прапорщика Федорова. В последнее вре­мя он был вечным дежурным арестантской ямы. «Дед» — так называли его офицеры и солдаты вне служебных дел, когда встречали где-нибудь на территории в добром расположении духа. Ему было лет пятьдесят на вид, но возраст не слишком отразился на его игривых повадках юноши. Заспанное лицо Деда было помято и напоминало старую ученическую про­мокашку, скомканную в кулаке и выброшенную за ненадоб­ностью. Приложив большой палец руки к одной ноздре, он громко сморкнулся, издав хриплый продолжительный звук.

<...>

По рассказам старожилов батальона, Дед, как-то возвра­щаясь с операции, нашел возле дороги яйцо. Долго вертел его в руках, потом бросил.

— Но как будто кто меня остановил, — рассказывал Дед, когда его расспрашивали насчет варана, что да как. — И взял его с собой в надежде, что из него вылупится какая-нибудь курица, как раз к дембелю будет мясо.

В ту пору он только что прибыл на службу из Союза и еще не огрубел от войны и от пьянства. Он вывел рептилию у себя в комнате под двухсотваттной лампой и сильно разозлился, когда увидел, что из этого вышло.

— Но сердце же мое не камень-булыжник, и эта маленькая ящерица — божья тварь, тоже жить хочет, раз появилась на свет. Значит, судьба моя такая, и жить нам вместе, и спать, и есть, и пить, — хвастался Дед перед собравшимися солдатами после очередной принятой дозы «шаропа».

Он смирился с вараном, растил его, ухаживал за ним, как за своим чадом. Заставлял «губарей» отлавливать мышей и всяких крупных и мелких насекомых, которых в этой местно­сти было предостаточно. Конечно же, не отказывал он своему любимцу, то есть Борьке, как он его назвал, и в лакомых кус­ках сладкого мяса с офицерского стола. Варан Борька жил вместе с Дедом, спал у него на животе, высунув двойной зме­иный язык. Когда кто-нибудь заглядывал в каморку, издавал жуткое шипение, выпучивая маленькие красные глазки — пре­дупреждал хозяина о появлении чужого.

— Я твой папка, иди ко мне, сынок мой, — ласково подзы­вал Дед варана и посвистывал особым, только ему предназ­наченным свистом.

И Борька, растопырив свои могучие лапы, опустив голо­ву и прижимая ее к земле, приподняв бугристый мощный полуметровый хвост, разевал пасть, издавал ласковый мур­лыкающий свист, медленно, вразвалочку приближался, уст­раивался рядом, как покорный щенок, положив голову на ноги хозяина, прикрывал глаза, в любой момент готовый стать в бойцовскую стойку для защиты Деда. У Деда было особое развлечение — демонстрировать Борькину силу на пленных «духах». Варан мощными ударами хвоста ломал «духам» ноги, разбивал в кровь головы, вырывал клочьями кожу. По­лумертвых пленных Дед бросал обратно в одиночные каме­ры и удовлетворенный, с чувством собственного превосход­ства, возвращался наверх. Его боялись арестанты-солдаты, избегали офицеры, зная его неукротимый нрав, помня, как он звереет, когда сталкивается с гибелью своих. Его уважа­ли и молчали.

<...>

У каждого «салабона» было свое прозвище до определенного срока службы, а точнее, до года. После года достойной, по солдатским понятиям, службы молодого солдата переводили в «фазаны». Если дембельский состав при­нимал решение в пользу переводимого, его двенадцать раз ударяли по заду бляхой кожаного дембельского ремня, пере­давая оный в дар с росписью увольняемого, узаконивая таким образом его свободу, и называли молодого отныне по имени или по фамилии. А потом рота гудела всю ночь, под предло­гом чьего-нибудь дня рождения, как правило, в выходной день, отмечая признание бывших «салабонов», которым выпадала честь стать в одну шеренгу с «достойными». Стол ломился от сгущенки, самодельных тортов из печенья «Альберт» и вся­кой всячины, которую можно было купить на территории ба­тальона в местном солдатском дукане. Боевые офицеры, знав­шие цену службы здесь, относились к этому как к вполне при­вычным вещам. Встретив новообращенного где-нибудь в ба­тальоне, пожимали руку, говорили:

— Что, стал сам себе хозяином? Это от тебя не уйдет, если ты настоящий мужик, так держать.

Улыбаясь, хлопали по плечу — никто не мог изменить того, что стало законом на этой прожженной огнем и солнцем земле.

<...>

Немного помолчав, прапорщик поднял тяжелую голову и, раскачивая ее из стороны в сторону, откинул назад, обхватил ладонями и, сильно сжимая, болезненно застонал.

— Сегодня после вас, когда мы расстались на взлетке, — за­говорил коротышка, — вертушка-«корова» взлетала, может, помните, — он вопросительно посмотрел на сидевших у костра солдат. — Так я знал этого командира, и штурмана, и всю его команду. Эх, ребята, ребята, кто нас сюда послал, в эту клоаку, для чего мы здесь, кто за это ответит, господи-и-и-и, где-е-е, — он замолчал, остановившись на полуслове. И как тогда, перед строем, запутался в словах, но сейчас не злобный крик вырвался у него, а какой-то булькающий всхлипывающий стон, мало похожий на рассказ. — Так я его хорошо знал, хорошо знал, — повторил он, сдерживая выступившие слезы. — Домой в Подмосковье отправлял подарки родным. Он всегда работал на этой линии пересылки в Афган молодых. Им-им-им, — он опять как-то непонятно замычал, путаясь в словах. — Так его сбили сегодня над Кундузом, с полной загрузкой, с ним еще сто с лишним человек, вот так вот. — Он опустил голову и об­хватил ее вздрагивающими руками. — Не хотел говорить, но я не могу, не могу я, с ума схожу.

И в первый раз за всю службу Сергей видел, как плакал зрелый мужчина, не стыдясь своих горячих слез. Он всхли­пывал, растирал слезы кулаком, как провинившийся школь­ник. Потом медленно поднялся на ноги и, не проронив боль­ше ни слова, пошел, спотыкаясь, куда-то в темноту погло­тившей его афганской ночи. И в первый раз Сергей почув­ствовал горячий страх за свою жизнь, жизнь человека, еще не узнавшего всех радостей. Ему вдруг стало больно и страш­но. Сердце учащенно забилось, выпрыгивая из груди. К гор­лу подкатил тяжелый ком горечи и застыл, не давая возмож­ности свободно дышать. Теперь он окончательно понял, ка­кой нелегкий крест ему предстоит нести, какая впереди замешанная на крови и боли служба, и как легко здесь можно потерять все. Потерять жизнь, как эти сто с лишним человек в горящем брюхе грузового вертолета.

«Делай раз!»

В наступившей тишине казалось, что набирающее силу и раскаляющее все вокруг рыжее солнце потрескивало, подни­маясь все выше и выше. Комбат не спеша прохаживался вдоль шеренг притихших солдат. Остановился и отошел в сторону, освобождая место перед строем.

— Дембеля, упор лежа принять! — разразился он громкой командой.

Шеренги на мгновение заколебались и замерли как вко­панные на своих местах.

— Не понял! Я что сказал? Бунтовать? Повторяю после­дний раз! Упо-оор лежа, дембеля, при-ии-нять.

Шеренга чуть заметно всколыхнулась на месте, оставаясь в прежнем состоянии.

— Что-оо? Неповиновение своему командиру? Невыпол­нение приказа? — закричал он, меняясь в лице. — В дисбат захотели, уроды?

— Сам ты урод, — послышался злой шепот. 

— Что, кто это сказал? — майор Портов пристально повел своим тяжелым взглядом по напряженной шеренге. — Кто это сказал, я спрашиваю? — брызжа слюной, яростно заорал он. — Ты? — он ткнул пальцем первого солдата. — Или ты, Кундин, а-а-а? Что зыркаешь на меня? Чем ты не доволен, солдат, а-аа? Упор лежа при-ня-ть, солдат! Не вижу движений. Я что сказал?

Он с силой обхватил солдата мощной клешней за шею и стал прижимать к земле.

— Убери руки, убери руки, гаденыш! Отпусти, отпусти, гад, — захрипел тот, хватаясь руками за деревянную трость, кото­рая торчала из-за голенища выдраенного майорского сапога.

— Куда ты руки тянешь, урод? — майор, сильно толкнув его вперед, кулаком правой руки ударил в живот и прижал к пыль­ному плацу. — Лежать, я сказал, ле-жа-ть, — он демонстратив­но придавил концом деревянной трости спину солдата, пы­тавшегося встать на ноги. — Повторяю еще раз. И последний. Упо-оор лежа принять!

Как по велению волшебной палочки, дембеля бухнулись в пыль батальонного плаца. Майор Портов стоял, широко рас­ставив ноги, одной рукой похлопывал трофейной тростью по голенищу конолевого хромового, покрытого тонким слоем пыли сапога, после каждого короткого удара оставляя на нем след, другую упер в бок могучей двухметровой фигуры, грозно нахмурил густые мохнатые брови и нервно оскалил проку­ренные желтовато-белые клыки.

— Домой хотите? Это нужно заслужить еще. Домой — это хорошо, водка, ба-абы, удовольствия всем хочется. Но я стал отчетливо замечать, что вы почувствовали сладостные момен­ты далекой и желанной всем сердцем гражданки. Вы положи­ли на меня и мои приказы. Так что ли, а-аа? — Портов неприс­тойным жестом изобразил невыполнение приказа. Он согнул руку в локте и сжал кулак, так что послышался в пальцах хруст, яростно хлопнул себя по бицепсу, напрягая стальные звеня­щие мышцы. — Или вы на войну захотели, соскучились, а-ааа? Я вам устрою, проще пареной репы, мои дорогие дембеля.

И его слова не были пустой угрозой. Нет. Что он говорил, то он и делал, не заботясь о жизни простого солдата. Особен­но непримиримым он становился по отношению к увольняе­мым, замечая, что его приказы все чаще игнорируются. Он мог быть справедливым, но мог быть и последней сукой, отправляя дембелей с легким сердцем в горячую точку или в Богом забытый, кишащий смертью кишлак. Так просто, лег­ко. «За Родину, за какую?» — спросить бы его. Не имея права распоряжаться чужой жизнью, а просто из желания сломать, уничтожить неугодного, наживая врагов среди тех, кто был с ним в одном строю, не оставлял он выбора жить или умереть, когда все меньше оставалось в дембельских календарях дней, не перечеркнутых крестом, отделяющих их от долгожданной свободы. За что здесь воевали, никто из солдат-смертников толком не мог понять до конца своей службы или жизни. Мо­жет, за то, чтобы просто выжить, если попал сюда, не по сво­ей воле или реже — добровольно, выискивая в этой службе романтику или приключения, но, только столкнувшись с действительностью, понимал всю тяжесть происходящего.

Продолжение читайте на нашем сайте 16 и 17 февраля.

оцените материал

  • ЛАЙК 0
  • СМЕХ 0
  • УДИВЛЕНИЕ 0
  • ГНЕВ 0
  • ПЕЧАЛЬ 0

Поделиться

Поделиться

Увидели опечатку?
Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter
16 фев 2019 в 17:27

На яндекс дзен свалены горой отрывки , как читать не понятно. даже начало невозможно найти. Порылся тоже , убил кучу времени и ушел читать "гнездо кукушки" )

Акакий
16 фев 2019 в 00:14

Где можно взять прочитать всю повесть? В интернете нашел только обрывки