«Это мои слезы, которые я глотаю»: портреты изувеченных Великой Отечественной

Восемьдесят один год миновал с тех пор, как стихли последние залпы Великой Отечественной. Для нас, живущих сегодня, война всё чаще превращается в стройные колонны «Бессмертного полка» или в победные сводки из учебников. Память — это не только радость триумфа, это память о людях, которые с войны вернулись, но полноценная жизнь для них закончилась в тот самый момент, когда рядом разорвался снаряд.

Есть картины, которые показывают войну без прикрас: не атаку, не знамя над Рейхстагом, а ее последствия. Омский художник Геннадий Добров нарисовал портреты, на которых показана изнанка подвига, о которой долгие десятилетия было не принято говорить вслух.

В 1974 году в одну из палат на острове Валаам вошел человек с папкой для рисования. Он сел на край кровати, достал карандаш и стал смотреть на мужчину. Тот лежал неподвижно, укрытый одеялом — у него не было ни рук, ни ног. Из-за тяжелейшего ранения он потерял не только конечности, но и слух, и речь. Единственное, что оставила ему война — возможность видеть. Никто ничего не знал об этом человеке — ни имени, ни фамилии, поэтому рисунок так и назвали: «Неизвестный солдат».

Художника, который смог передать через свои картины ужас и отчаяние, звали Геннадий Добров.

В той же палате, где лежал Неизвестный солдат, Добров познакомился с пехотинцем Александром Амбаровым. Он защищал Невскую Дубровку под Ленинградом — клочок земли, который немцы перепахивали с воздуха без остановки.

Амбаров рассказывал, как его засыпало землей во время бомбежки. Откопали. Через день — снова налет, снова засыпало. Снова откопали. Командир орал сверху:

— Амбаров, ты живой?

 — Живой, живой, — отвечал он из-под земли.

И улыбался, когда рассказывал это Доброву. Не потому, что смешно. Просто улыбка — последнее, что у него осталось.

Через год Добров добрался до омского села Такмык. На телеге сидел Алексей Курганов — человек, прошагавший пол-Европы и потерявший обе ноги на последнем рубеже. Пустые штанины аккуратно подвернуты. От рисунка невозможно отвести глаз и невозможно понять, как в одном портрете сочетаются и пройденные километры, и сила, которая не дала сломаться.

В том же Омске, только в другом интернате, лежал Михаил Гусельников. Ранен в позвоночник под Ленинградом в январе 43-го — с тех пор не вставал. Добров сел рядом и стал рисовать, а Гусельников смотрел в потолок.

В Бахчисарае его ждал Иван Забара. Старик сидел на кровати и перебирал награды на груди — медленно, пальцы дрожали. Добрался до медали «За оборону Сталинграда» и замер: «Там был ад, но мы выстояли».

Там же, в Бахчисарае, встретил Михаила Казанкова. Ничего особенного не рассказывал. Просто сказал: «Всё было в жизни». И столько всего было в этой короткой фразе, что Добров больше ничего не стал спрашивать.

Под Москвой, в селе Троицкое, в доме для душевнобольных Геннадий увидел женщину. Она сидела на кровати, баюкала тряпичную куклу, гладила по голове и что-то шептала. Санитарка объяснила: детей потеряла в войну, разум не выдержал и теперь куклы — ее дети.

А потом была Нюра Иванова, чье сожженное лицо было закрыто марлевой повязкой с прорезями. В руках она держала гипсовую маску, сделанную по слепку со старой фотографии.

«Вот какая я была», — сказала она, а затем скорбно и протяжно запела «То не ветер ветку клонит».

Потом пропела «Липу вековую», добавив куплет, которого нет ни в одном сборнике — про смерть влюбленных. На этих строчках художник услышал странные звуки.

— Что это? — спросил Добров.

— Это мои слезы, которые я глотаю.

Через несколько месяцев Геннадий Добров приехал снова и узнал, что Нюра умерла. Вместе с ней в гроб положили и маску, которая заменяла ей лицо.

В омской Таре он нарисовал нищего Ванечку. Война выбила из него рассудок, но взамен дала странный дар — его бормотания звучали как пророчества.

В Волгограде — Юлия Еманова, фронтовая радистка. Пережила Сталинград, потеряла всех. «Зачем мне выпало на долю пережить своих друзей», — повторяла она.

На Сахалине — Полина Кирилова. Без рук. Сидела и с горечью говорила: «Неужели я должна жить без рук только потому, что какому-то негодяю захотелось попасть в Историю».

Геннадию Доброву было 37, когда он отправился на остров Валаам. За плечами странная, изломанная дорога: родители, как и он, художники, которые познакомились в Омском училище имени Врубеля. Отец мечтал об Академии художеств в Ленинграде, но так и остался в Омске, а свою несбывшуюся мечту переложил на плечи сына. Каждый вечер, вернувшись с мастерской, просил маленького Гену показать, что тот нарисовал.

Их дом на 2-й Линии стоял по соседству с психиатрической больницей. Гена ходил мимо нее с коромыслом за водой и видел в зарешеченных окнах бритые головы женщин в сорочках, слышал крики по вечерам. Тогда не понимал, что происходит за этими стенами, а позже узнает, что до войны в такой же больнице лежала его мать.

В 13 лет рисунки Доброва отправили в Москву в художественную школу при институте Сурикова. Педагоги не верили, что эти работы сделаны провинциальным мальчишкой. Потом увидели его за мольбертом и сомнения отпали, а мальчик стал одним из лучших. Но в институте всё пошло наперекосяк, потому что ему говорили рисовать так, как положено. Только вот он видел всё по-своему. Из-за этого его не допустили к защите диплома.

Геннадий 3,5 года работал постовым на Белорусском вокзале, потом санитаром в институте Склифосовского. Даже возил душевнобольных по всей стране в составе психиатрической бригады, а параллельно вглядывался в их лица, слушал, запоминал и рисовал по ночам.

В 1974-м бывший педагог Кибрик вдруг сказал: «Вот если бы вам удалось проникнуть на остров Валаам, да нарисовать там инвалидов войны — вот это был бы шум и гром в общественном мнении. Я там был, всё видел, но рисовать не мог, не моя это тема, я оптимист».

Добров поехал на две недели, но остался на несколько месяцев, а потом возвращался снова и снова. За семь лет объехал около 20 интернатов — Карелия, Крым, Сибирь, Сахалин, Армения.

Он не был сторонним наблюдателем, и это понятно из писем жене с Валаама: «Я тут вожу на коляске больных в баню, мою им руки и спину, таскаю их, перетаскиваю, вожу на коляске, помогаю, чем могу, и ничем не брезгую. И кушаю с ними вместе. Все удивляются, что за человек, первый раз, говорят, такого видим. Художник, интеллигент, а такой простой. Один пьяный инвалид говорит мне: „Спасибо за внимание к людям“».

Добров рисовал серию семь лет и назвал «Автографы войны». Поначалу работы не брали ни на одну выставку. Чиновники от искусства говорили: зачем показывать уродство. В 1979-м отказали в персональной экспозиции.

Только в 1986-м удалось показать рисунки публике. Выставка шла один день, но люди выходили с мокрыми глазами. Потом вышел альбом на трех языках, Чингиз Айтматов написал: «Я буквально заболел, я всю ночь не спал. Я бы разослал эти репродукции по свету». Академик Лихачев назвал сделанное Добровым — творческим подвигом.

В 1989 году Добров впервые поехал в Афганистан, сразу после вывода наших войск. Он поехал, чтобы нарисовать госпитали, разрушенные кишлаки, раненых детей. Его часто спрашивали, зачем он едет на чужую войну и на чужую землю.

«Я часто задумывался, почему меня так тянет в Афганистан. И понял. Он напоминает послевоенный Омск — город, где прошло мое детство. Такая же пыль, грязь, бедность, инвалиды, сидящие на рынках. И одновременно доверчивость, открытость людей, от которой в нашей жизни практически ничего не осталось», — отвечал Добров.

За пять поездок в Афганистан нарисовал серию «Молитва о мире», в которую вошли около ста работ. В 2001 году он получил за них звание «Заслуженный деятель искусств РФ».

Потом были Чечня и Южная Осетия и уже не смог остановиться. Доброву казалось, что он должен успеть зафиксировать то, что другие предпочитают не замечать.

Умер художник в 2011 году после долгой болезни. Его работы хранятся в Музее Победы в Москве и в берлинском музее «Карлхорст». Но главное — его работы существуют и напоминают, что война не заканчивается салютом. Для кого-то она длится всю жизнь.