«Здесь стоял мой дом»: как от аула под Омском осталось только поле с бурьяном

В Исилькульском районе есть аул, которого почти нет на картах. Когда‑то здесь жили 88 казахов, кипела ферма, работала школа. Сегодня — три дома, один жилой и лишь один человек, который приезжает сюда по выходным. А полвека назад здесь громко мычали коровы и звенел детский смех.

Корреспонденты NGS55.RU проехали 150 километров от Омска, чтобы застать последних свидетелей той жизни и узнать: можно ли возродить деревню, которая исчезает на глазах?

Связаться с отшельником до выезда казалось невыполнимой задачей: в ауле почти нет связи, интернета — тем более. А единственную дорогу через поле размыло дождями. В архивах Исилькульского района об ауле Омар — ни переписи, ни одной фотографии. В интернете — тишина.

Но когда мы наконец договорились, хозяин единственного дома пошел дальше. Он собрал всех, кто когда-то жил в ауле: родственников, их детей, внуков. В итоге нас встретили больше 15 человек.

В день нашей поездки стояла 30-градусная жара. Дорога подсохла, но в тени всё еще держались лужи. От Исилькуля до Омара добирались на машине, сами.

Автобус ходит до аула пару раз в день, но только по асфальту. А от трассы до Омара — еще несколько километров пешком.

На повороте к аулу, на обочине, мы заметили старый сломанный стул, заросший травой. Позже нам объяснили: это была «остановка». Лет десять назад здесь жил дедушка, который после долгой дороги садился на этот стул — ждать автобус.

Пока мы ехали, машина то и дело рисковала застрять в грязи. Но когда мы наконец добрались к единственному жилому дому, увидели не одиночество, а праздник. Во дворе — несколько семей. Бабушки и дедушки, которые провели здесь детство, с грустью бродили по пустырю. Впервые за долгие годы аул Омар снова зазвучал голосами.

Огромное поле в бурьяне, ни одного деревца. Три дома, у одного обвалилась крыша. Тишина, только ветер. В 1970-м здесь было двадцать домов, теперь — только один жилой.

Нас встречают улыбками. Пенсионеры ждали — видно по глазам.

Деревня Омар — это одна улица. Основали аул в 1924 году казахи. Он находится почти у границы — в 20–30 километрах. Первыми заехали две небольшие семьи, главу одной из них и звали Омар. Через четыре года построили 15 домов, а на одной длинной улице ютились 88 человек. Как вспоминает старейшина Оразбай Байсаренов, на территории обитали два рода. Детей в семьях было много — минимум по восемь, и аул быстро стал дружным, шумным поселением.

Но в 2008 году деревня опустела. Остался только один Бесен и «сторожил» аул до 2016 года. Десять лет назад сдался и он — переехал в Омск. Сейчас на пустыре стоят покосившиеся три дома, но в один из них еще ступает нога человека. Навещает забытое всем место Яржан — приезжает летом на выходные.

Старейшина Оразбай родился здесь, прожил всю жизнь, но 15 лет назад уехал в город — не выдержал без воды и дорог. Рядом его 74-летняя жена Махпуза. Вместе они уже 55 лет. Когда-то она приехала сюда дояркой из соседней деревни, а осталась навсегда. Сейчас они впервые за много лет вернулись на пепелище своего дома — от него остался только холм да пара кирпичей.

Долго стоять Оразбай не может. Он присел на скамейку и стал вспоминать, как было 30 лет назад:

«Здесь моя сестра жила. Я проживал в этом доме до армии, потом переехали. Когда я жил, здесь было больше 20 домов. Это давно было, до двухтысячных. Потом все пропали, начали разъезжаться. Вообще деревня начала разрушаться. Ни домов, ничего не осталось. Все уехали примерно до 2008 года. Работы нет, ничего нет».

Родственники подхватывают, и в диалог вступает 73-летний Габдулла. Он тоже всю жизнь прожил в Омаре. Вдруг оживляется и показывает рукой вдаль, на густой лес:

«Вон там, в лесу, у нас стояла ферма, большая ферма. Ее потом закрыли. Там коров было, ой, куча, свиньи, утки, куры — всех было полно. Вот тут школа стояла, там учили до 3 класса, а потом дети ездили в Ленинское отделение [соседняя деревня]. Я их и возил, был водителем. Помню, застрянем в грязи, ребятишки выйдут — раз, и вытолкнули автобус. Все возьмутся разом и толкают. А здесь стоял мой дом раньше, эти деревья я маленький сам сажал».

И тут Габдулла, забыв про больные ноги и возраст, срывается с места и бежит через пустырь. Мы едва поспеваем. Он останавливается посреди травы и начинает водить руками по пустоте:

«Вот сарайка была моя, возле дома школа, вот прям, я учился в ней, потом армия, потом вернулся обратно сюда».

Голос дрожит. 73-летний мужчина, как ребенок, ходит по воображаемому дому — там, где стояли стены, где бегали его дети, где он сам был маленьким.

Школа, про которую сказал Габдулла, была крошечной — одна комната, один учитель начальных классов. Двадцать ребятишек, все говорили только по-казахски. После уроков бежали помогать родителям по хозяйству, а вечером — футбол на вытоптанной поляне.

«Учеба проходила на казахском языке. Я в школу в Боровое когда пошел после первого класса, не знал слов по-русски. Только два слова — здравствуйте и до свидания. Уже в Боровской школе учили меня русскому», — говорит Габдулла.

Молодежь после дневных дел запрыгивала на мотороллеры и уезжала на дискотеки в соседние деревни. Все жили дружно — как одна большая семья. Ссор не помнят.

Габдулла работал водителем не только для школьников. Он развозил доярок по фермам, доставлял нужные вещи из других поселков. Больницы в Омаре не было. Два раза в неделю из поселка Боровое приезжала медсестра Галина Васильевна — на лошади. Она осматривала новорожденных, лечила травмы, привозила лекарства. При любой болезни обращались только к ней.

«Я лично всех возил в больницу, а вообще медсестра сама приезжала к нам на лошади. Умерла вот недавно, лет 5 назад. Галиной Васильевной звали», — вспоминает Габдулла и замолкает.

Деревня держалась на скотоводстве. Мужчины растили животных, пахали поля. Женщины работали на ферме доярками, возились в огородах, сидели с детьми. Пенсионеры говорят: раньше ни в чем не нуждались. Мясо, овощи, вода, хлеб — всё свое.

Позже появился маленький магазин на колесах. Из города привозили самое необходимое.

«Маленький такой магазинчик стоял, не на дому, просто ларек. Там продавали порошок, мыло, конфеты, сладости — всё, что нужно. А вообще за продуктами, если что-то нужно было, мы в Исилькуль выезжали. А так всего хватало — свое мясо, сметана, масло, всё свое. И больше ничего не нужно. Яйца свои, сладости. Лавка привозила мыло, порошок. Это давно было, примерно 1980-й».

На одной большой улице умещалось всё. Построили контору — там собирались представители соседних деревень. На поляне мужики смастерили качели для детей. По праздникам приезжала передвижная будка — показывали кино и мультики.

Сейчас из тех времен остался только памятник солдатам Великой Отечественной. Местные жители несколько лет просили сохранить хоть камень с именами. В день открытия съехались бывшие жители и люди из соседних деревень. Война забрала многих — деревня тогда опустела, и, как признаются старики, уже не оправилась.

Вдалеке, за бурьяном, виднеется еще один дом — полуразваленный, с провалившейся крышей. Когда-то здесь жила семья Букеевых. Дедушка умер, а его 90‑летняя вдова переехала в Исилькуль. Сейчас она почти не видит, плохо слышит и говорит только по‑казахски.

Пробираемся к дому через высокую жесткую траву и крапиву — ноги в крови. Дверь закрыта изнутри. Приходится лезть через разбитое окно.

Внутри — сырость и густая пыль. Пахнет затхлостью. После того, как съехали хозяева, здесь обосновались голуби. Старые детские игрушки, дубленки, книги валяются в беспорядке. На столе — женские очки, покрытые слоем пыли.

Комнат много — дом был двухквартирным. Мужчины, которые приехали с нами, сразу начинают экскурсию.

«Это спальная была, это зал. Даже тулуп лежит, можно зимой укутаться, — смеется один из них. — Здесь хлеб пекли в печи. Это плита была, варили еду. Это второй зал. Видите, какой большой дом. Осталось только покрасить дом, окна поставить, отопление сделать. А это коврик наш национальный».

Мы стоим посреди этого запустения и по кусочкам пытаемся восстановить, как выглядел аул раньше. Достаем карту, карандашом отмечаем, где могла быть ферма, где школа, где дома. По рассказам старожилов, на одной улице умещалось всё — мы переносим это на бумагу. Память деревни оживает на наших глазах, хотя физически от нее остались только три дома, крапива и забытые вещи.

Мы выбираемся из дома, отряхиваемся от пыли и возвращаемся к пенсионерам. Они всё еще стоят на том же месте, но разговоры становятся грустнее.

Они вспоминают прошлое с улыбкой, но в каждом предложении — сожаление. Сожалеют, что когда-то бросили деревню и уехали в город. Но у них были причины: закрылась школа, детям негде было учиться, а родители хотели для них лучшей жизни.

«Нам бы дорогу поднять. Питьевой колодец сделать, — говорит Яржан, единственный, кто до сих пор приезжает сюда по выходным. — Несколько раз обращались уже к главе Боевого сельского поселения — ноль внимания. Вообще никак не реагируют. Как-то мне ответили — положено насчет воды. Говорит, что должно проживать 200 человек здесь. Какой водопровод? Я ему говорю, хотя бы скважину — и больше ничего не надо. Выделите денег на скважину, и дорогу подымите. Может, и люди подтянутся, кто-нибудь переедет жить».

Хотя жизнь в ауле и была спокойной, простой — не чета городской суете, — трудностей хватало. На деревню вырыли всего два колодца: один с соленой водой, другой с пресной. Временами воды не хватало.

Но, несмотря на это, пенсионеры в один голос говорят: они согласны вернуться. Заново построить дома, восстановить ферму. Сами — не могут. Просят у власти немногое: засыпать дорогу, чтобы можно было проехать в дождь, и выкопать новый колодец.

Свет в деревне провели еще в 1970-х, он есть. Газ не нужен — готовы топить печкой.

Но пока чиновники молчат, у бывших жителей осталась одна причина возвращаться в Омар — кладбище. Оно в двух километрах от деревни. Мы садимся в машины и едем туда все вместе.

Посреди поля — небольшой лесок. Между деревьев — карбы, так называют могилы в мусульманстве. На территорию нас не пускают: проходить можно только с разрешения старейшего в роду.

Семья выстраивается у входа. Взрослые и дети опускаются на колени, складывают руки. Дедушка Оразбай начинает читать Коран. Все повторяют движения за старейшиной и вслушиваются в слова.

Когда чтение заканчивается, мы начинаем осматривать карбы. Трава здесь в половину человеческого роста, колючки царапают ноги, комары не дают покоя. Пробираемся к самым старым могилам. Ржавые ограды, таблички с датами 1950-х годов.

В самом конце кладбища, далеко от остальных захоронений, находим ту, что искали. Имя на плите почти стерлось — но мы знаем, чья это могила. Здесь лежит Омар. Тот самый, в честь которого назвали деревню.

Мы стоим у могилы Омара и молчим.

От деревни, где когда‑то кипела жизнь, остались лишь развалины да заросшие поля. По выходным сюда приезжает Яржан — единственный, кто еще не дает этому месту окончательно исчезнуть. А бывшие жители давно нашли новый дом в Исилькуле, но летом всё равно пригоняют сюда овец: в городе нет места для стада в сто голов. Зимой в аул не въехать — дорогу некому расчистить.

Так и живет Омар — памятью, редкими визитами и надеждой, что когда‑нибудь кто‑то услышит просьбу о дороге и воде.